Шихт зная что у его знакомой

Book: Брачные узы

Затем, по его инициативе был сконструирован и построен в Киеве, на . Составлением шихты на Брянском заводе занимался молодой инженер . Заранее зная этот порядок, я быстро отделался и вышел на дебаркадер пристани. .. Работа на доменных печах Юзовского завода ему была мало знакома. Не зная, с чем вернулись истребители, то есть был ли воздушный бой, кто Прошелся с группой по району, прочесал его, постращал фрицев. .. куда гоняли весь авиационный резерв, заливал своей знакомой Оле, будто занят .. изрытый ячейками зениток и оживленный скифскими навалами шихты. налогового правонарушения, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным покойного своей знакомой О. Машиной.

Одни — это люди, не забывшие родной язык. Другие, — а их было большинство, — старались показать, что они уже настолько освоились в Америке и изучили английский язык, что забыли русский. К таким людям и принадлежал врач, у которого я начал лечиться.

WW2 Medic Finds His Friend Badly Wounded On the Battlefield - Memoirs Of WWII #6

Он прожил в Америке всего два-три года, но старался показать, что совершенно забыл русский язык. Я ходил к нему неохотно.

Неприятно было говорить с ним; к тому же за каждый визит приходилось платить по два доллара. Время шло, и я все чаще стал подумывать о возвращении на родину. Все мои попытки устроиться в Америке по специальности и получить серьезные знания в области металлургии были тщетными. Как инженер я не мог найти себе применения, как рабочий — окапался физически слабым. А болеть в Америке нельзя, здесь надо быть только здоровым. К счастью, мне прислали из России взаймы 50 долларов.

Предъявив на почте извещение о переводе и паспорт, я полагал, что этого совершенно достаточно. Однако мне денег не выдали. Пришлось просить табельщика завода пойти подтвердить, что я, действительно, то лицо, за которое себя выдаю. Окончательно решив возвратиться на родину, я отправился в Нью-Йорк.

Настроение мое было мрачным. В Америке я почти не приобрел новых знаний, специальности не получил, языку хорошо не научился. Да и народа по существу не узнал, так как общение с американцами было весьма незначительным. И вот, наконец, день отъезда. Путь до Ливерпуля продолжался четверо с половиной суток. Не могу не упомянуть об одном случае.

Перед высадкой парохода всех пассажиров — не англосаксов — поместили в общей каюте и, когда надо было покидать пароход, заперли. Оказывается, обслуживающий персонал решил получить по шиллингу с человека и для ускорения сбора этой дани нас заперли в каюте. В Лондоне я осмотрел те достопримечательности, какие были доступны с моими скудными средствами: Поразил большой музей мадам Тюссо с его восковыми фигурами различных знаменитостей.

  • Book: Брачные узы
  • Столичный режиссер раздает беженцам гонорары, полученные за фильмы

Насколько хорошо выполнены эти фигуры, можно судить по тому, что при входе в музей я обратился к одной из них — солдату шотландской гвардии — с вопросом, как пройти в кассу. Девушка, державшая в руках программы, также промолчала. Через неделю я был снова на вокзале, чтобы ехать в Россию. При отправлении поезда произошла неприятность — я потерял ключ от своего сундука. В дальнейшем это стоило мне длительной задержки на границе Германии. Таможенный чиновник потребовал вскрыть сундучок.

Несмотря на то, что я был транзитным пассажиром, сундучок взломали. Содержимое его — дешевые детские игрушки, купленные по 5 — 10 центов в подарок детишкам сестры, — чиновника разочаровало и даже смутило. В декабре года, подавленный неудачами, я возвратился в Киев, где меня тепло встретили Василий Петрович Ижевский и старые товарищи по институту. Тут же профессор Ижевский дал мне рекомендательное письмо на имя директора Юзовского завода Адама Александровича Свицына.

Баловень судьбы, горный инженер, молодой и еще более молодившийся, — по своему положению он распоряжался судьбами многих тысяч людей. Во всем его облике, в обращении с людьми, в разговоре явно сквозило желание показать, что он не такой человек, как все, что он наделен какими-то особыми качествами. Меня, малоопытного, он очаровал. Мне казалось, что это какой-то сверхчеловек — все знает, все может и что под его руководством можно добиться успеха.

Свицын принял меня сухо, но любезно, и предложил занять место переводчика у англичанина — мистера Линтерна, прибывшего из Англии на должность главного механика завода. Правда, при нем уже был переводчик — англичанин, родившийся в России, но, по-видимому, он не особенно нравился директору.

Пришлось признаться, что мои знания английского языка далеко недостаточны для того, чтобы стать техническим переводчиком. Тогда мне предложили должность конструктора. Выбора не было, и мне пришлось сесть за чертежный стол. Здесь я попал под начало известного прокатчика-самоучки Николая Андреевича Соболевского. Это был инициативный конструктор, уже много сделавший для русской металлургии.

Первое, что поручил мне Николай Андреевич, это расчеты реконструируемой моталки обручного стана. Работа по своей цели была очень важной, а принцип, который предполагалось положить в основу этой моталки прихватывание полосы специальным магнитомпредставлял большой интерес.

После длительных расчетов построили модель моталки, которая работала неудовлетворительно неправильно был рассчитан магнит. Я сконструировал печь для нагрева костыльной заготовки, затем лебедку для бесконечной откатки на рудниках и кое-что. Но все это было далеко от того, чем мне хотелось заняться. По вечерам за соседними чертежными столами велись горячие споры о различных деталях конструкций доменной печи и необходимых устройств, могущих обеспечить ее хорошую работу.

Здесь дольше, чем у других столов, задерживались конструкторы и инженеры доменного цеха. Обычно днем или вечером быстрым и молодым шагом приходил сюда худощавый человек в высоких сапогах и синей куртке, поверх которой была надета кенгуровая шубка, с ушанкой в руках.

Это был Михаил Константинович Курако. Он сразу оказывался в центре всех оживленных дебатов. Я очень хотел работать в группе конструкторов-доменщиков, и мне удалось туда перейти. Здесь первой моей работой была разработка газового клапана, конструкция которого и сейчас применяется большинством доменщиков. Ежедневное появление Михаила Константиновича вносило в мою жизнь что-нибудь новое.

Хотелось как можно скорее попасть в доменный цех, где будет настоящая работа. Ижевского, слушая его лекции в г. Увидеть в то время Михаила Константиновича мне не пришлось, так как он находился сначала в ссылке, а затем в изгнании, где-то в Польше.

Василий Петрович Ижевский, зная, что я решил посвятить свою жизнь доменному делу, советовал мне поучиться этому мастерству у Курако. Курако, большой знаток своего дела, знавший буквально всякие его мелочи, везде и всюду искал пути усовершенствования производства. Он, прежде всего, останавливался на оптимальном решении, которое наиболее полно отвечало на поставленный технический вопрос, а затем уже переходил к тому, каким это решение может быть в данный момент с учетом существующих условий.

В каждом его решении было стремление не закрывать перспективы на будущее. Из конструкций, разработанных под его руководством и вошедших в жизнь, следует, прежде всего, указать самую главную — горн доменной печи, который принят у нас в настоящее время и резко отличается от американского горна, не имеющего сплошной брони, а лишь броневые плиты, связанные бандажами.

Курако имеет сплошную броню, за которой устанавливаются холодильные плиты. Такая броня впервые применена в году на доменной печи Енакиевского завода, а затем на всех печах других заводов. Курако разработал оригинальную конструкцию распределительного устройства для доменной печи Краматорского завода, пущенной в — годах, то есть еще до появления распределителя Мак-Ки.

Там же — впервые в нашей стране — были построены русский наклонный мост, фурменный прибор, пушка, а американские конструкции этих устройств были усовершенствованы на наших заводах под руководством М. Он первый отметил большое значение плана завода и влияние расположения цехов на условия работы и написал по этому вопросу небольшую, но очень содержательную статью.

Будучи прогрессивно настроенным человеком. Михаил Константинович был одновременно и большим патриотом, высоко ценившим способности русского рабочего и инженера. Курако открыл определенные законы управления ходом печей. Тем не менее, у инженера оставалось много возможностей проявить свою инициативу, причем М.

Курако всегда это поощрял. В трудные дни работы цеха, когда по тем или иным причинам работа печей нарушалась, Курако и днем и ночью приходил в конторку доменного цеха, беседовал с мастером и сменным инженером, разъясняя им причины неполадок и выслушивая предложения о быстрейшей их ликвидации. Его сильнее всего тянуло к строительству, к изысканию новых конструкций, новой планировки доменного цеха. Вследствие низкой в то время техники безопасности в доменных цехах гибло много людей от взрывов в горне и на колошнике, от угорания при чистке газопроводов и от других причин.

Конструктивные мероприятия, проводившиеся Курако, помимо основной задачи, которую они преследовали, всегда повышали безопасность работы. Его горн при надлежащем уходе практически не давал прорывов чугуна, обычно сопровождавшихся ожогами персонала, иногда даже со смертельным исходом.

Он впервые в России прикрепил болтами колошник доменных печей к кожуху, что предохраняло работающих на колошнике от опасности взрыва во время осадок печи.

Он также впервые закрыл предохранительные клапаны; на газопроводах; поэтому прекратились случаи смертельных угаров, и исчезла необходимость в излишней и опасной работе, связанной с частыми установками клапанов на место при повышении давления газа. В результате доменные цехи, которыми руководил М.

Курако, были самыми безопасными в старой России. Не получив специального технического образования, но будучи высокообразованным человеком, он решал технические задачи, руководствуясь главным образом здравым смыслом и всегда привлекая людей, которые по своему опыту или по специальным знаниям могли дать ему полезный совет. Он никогда не оставлял своих помощников в стороне при решении новых задач и был прекрасным организатором, умевшим воодушевлять персонал на преодоление трудностей.

Курако не терпел проявлений мещанства и самоуспокоенности. Работая уже самостоятельно, сначала в должности начальника цеха, а затем главного инженера, я всегда чувствовал, что получил хорошее наследство от М. Курако в лице воспитанных им специалистов-доменщиков. Перейдя работать из Енакиева в Юзовку, он оставил хороший штат мастеров и механиков, которые существенно помогли впоследствии в пуске заводов Макеевского.

Особенно могу отметить мастера Лаврентия Кузьмича Ровенского, который в трудные минуты пуска Кузнецкого завода благодаря своему опыту не раз выручал из затруднительного положения; механика Ивана Алексеевича Курчина, такелажника Ивана Андреевича Воронина, а также инженера Григория Ефимовича Казарновского и многих конструкторов. Курако являлся активным борцом за развитие русской передовой техники и был одним из пионеров, участвовавших в развитии новой передовой техники в Советском Союзе.

Он — истинный патриот нашей Родины и непревзойденный мает ар доменного дела, отвоевавший у иностранцев командные высоты по руководству доменными печами. Не обыватель, живущий сегодняшним днем, а человек настоящий, думающий о будущем, и о лучшем будущем, активно строящий его, останется в памяти крепко и навсегда1[1 Этот отрывок воспоминаний о М.

Курако воспроизводится по предисловию к книге И. Меня жизнь столкнула с Михаилом Константиновичем Курако в году, когда я только что возвратился из Америки в подавленном состоянии и недовольный своей судьбой. Я, инженер, желавший работать у доменных печей, строить их, получив взамен этого от жизни несколько чувствительных тумаков, нашел в России работу только чертежника.

Я, как сейчас, помню нашу первую встречу. Во время ознакомления с доменным цехом, на что я употреблял каждое воскресенье, ко мне подошел человек, совершенно непохожий на. Немолодой, с живыми глазами и быстрыми, но лишенными суетливости, движениями, он своей одеждой — шляпа, сапоги, синяя тужурка — явно нарушал заводской стандарт.

Он заговорил со. Это не был обычный незначительный разговор случайно встретившихся людей, но полная интереса и вызывающая массу новых мыслей беседа. Он хотел знать обо всем, увиденном мною в Америке, но очень скоро мне стало ясно, что этот человек, никогда не покидавший России, угадал и знал уже все то, с чем я столкнулся в Новом свете, и притом четче, яснее, чем. Через некоторое время я стал работать под руководством Михаила Константиновича.

Руководство его также было своеобразно. Он развивал в своих помощниках чувство смелости, самостоятельности и инициативы. Всякий раз, когда приходилось решать ту или иную конструкторскую задачу, его помощь была почти незаметна: Всю работу доверял он непосредственно молодому начинающему инженеру, что придавало особую ценность в работе с.

Так это было и со. Будучи сам несравненным мастером своего дела, он быстро вводил другого во все секреты этого тяжелого в те времена и сложного ремесла, не умаляя ни достоинства своих учеников, ни их уменья самостоятельно работать. Он был смел, но смелостью не бравировал, а когда надо было, проявлял ее разумно и красиво.

На Юзовском заводе во время большой осадки доменной печи, когда раскаленным коксом засыпало будку машиниста конусной лебедки, он не растерялся. Несмотря на нестерпимую жару, обмотав голову первой попавшейся под руки тряпкой, он быстро раскидал кокс у дверей будки и спас находившихся в ней рабочих. Всегда окруженный людьми, он притягивал к себе, как магнит, молодых, начинающих свою трудовую жизнь инженеров и рабочих.

Он увлекал молодых специалистов обширностью познаний, умением вызвать интерес к работе. Вопросы, до сих пор казавшиеся скучными и обыденными, он умел делать по-новому интересными и увлекательными. Нам казалось, что только то, что он делал и как он делал, и будет самым лучшим. Он развил в нас здоровое чувство превосходства. Мы не представляли себе, например, что можно уступить в качестве работы другим заводам, большей частью обслуживавшимся в то время иностранцами.

Мы его любили и беспредельно уважали, как нашего командира, а он нам платил величайшей заботой о расширении наших знаний, вниманием к нашей работе, к характеру каждого из. Он учил нас и науке обхождения с рабочими. Не сухой строгостью, не искусственным подделыванием под вкусы рабочей массы он учил нас руководить работой на производстве, а путем развития в рабочих чувства здорового соревнования.

Успеху последнего способствовало также введение им целого ряда мероприятий, облегчающих труд рабочих. Своих учеников он быстро выдвигал на самостоятельные посты. Он делал это настойчиво, стремясь внедрить новые свои приемы и на других заводах. Он часто говорил, что всякого человека, действительно желающего изучить доменное дело, можно через полтора года сделать начальником цеха — в противном случае он не годен для заводской работы. Отпуская своих учеников на другой завод, он в трудную минуту помогал им советом и людьми.

Курако дал нам, инженерам, умение управлять людьми и техникой, а рабочим — возможность в совершенстве овладеть доменным процессом Этот мастер доменного дела и человеческих душ неожиданно для нас, в минуту, когда он был особенно нужен стране своими знаниями, 8 февраля г. Курако был перенесен в Новокузнецк и похоронен в березовой роще неподалеку от Кузнецкого завода.

В этой большой работе, проведенной советским народом под руководством Коммунистической партии, есть немалая доля труда Михаила Константиновича Курако, передавшего свой опыт и знания своим ученикам — участникам проектирования, строительства и пуска этого гиганта первой пятилетки.

Курако был приглашен в Енакиево на должность начальника доменного цеха вместо немецкого инженера Ляузиуса, вызванного в свое время хозяевами предприятия с германского металлургического завода. Двухлетняя работа этого специалиста, несмотря на введение некоторых технических усовершенствований, не привела к увеличению производительности, имелись даже многочисленные случаи брака.

Все убедились в том, что Ляузиус ничего полезного дать не. Бельгийцы поставили перед директором завода вопрос о приглашении единственно достойного для этой цели кандидата — М. Курако, большого мастера доменного дела. В основном состав руководящего персонала состоял из бельгийцев.

Только в газосиловом цехе преобладали немцы, ставленники Шлюппа. По контракту, заключенному с Енакиевским заводом, М. Курако должен был прибыть на завод через три месяца. Получив благосклонное разрешение Шлюппа, мы приступили к ознакомлению с производством. Исключительно удобное взаимное расположение четырех доменных печей, миксера, оборудования и агрегатов бессемеровского и других цехов сразу показывало, что в первоначальную планировку Енакиевского завода была вложена хорошая идея.

Чувствовалась рука талантливого инженера. Прототипом для этого образа послужил бельгиец Фильпар — талантливый человек, которому обязан Енакиевский завод своими отличными качествами в первоначальном виде. Однако в дальнейшем хорошо построенный, хорошо работающий и уже выросший завод безграмотные руководители начали расширять как попало, не уделяя никакого внимания одному из самых главных вопросов при строительстве завода — правильной планировке.

Новые цехи строились где придется. В их оборудовании наблюдалось совершенно недопустимое разнообразие типов, мощностей и характера агрегатов; не было ни одной машины, похожей на другую. Бельгийцы, люди чрезмерно экономные, старались покупать самое дешевое оборудование, что отрицательно сказывалось на производстве. Позднее мне самому пришлось убедиться в том, насколько трудно работать при таком дешевом некомплектном оборудовании.

Осматривая Енакиевский завод, где основным было газовое хозяйство, мы с Толли сразу обратили внимание на то, что этот завод в корне отличался от Юзовского, где преобладало исключительно паровое хозяйство. Вообще, по уровню техники, будь она в хороших руках и добросовестно поставлена, Енакиевский завод был бы гораздо лучше Юзовки.

Здесь была частично проведена механизация доменных печей, широко развито дутье, имелось электрическое и газомоторное хозяйство. Коксовые печи работали с утилизацией химических продуктов; избыток газа, который очищался от серы, использовали для питания газовых моторов. Все рабочие, занятые в наиболее тяжелых цехах — доменном и прокатном, — были русскими.

Мастера — наполовину русские, наполовину бельгийцы и французы. Обыкновенно русских мастеров назначали но сменам: Это облегчало работу иностранцев, все неполадки и тяжести в работе, как правило, относили на счет русских мастеров, которые беспрекословно исполняли требования руководящих работников завода.

Магнитогорск | Кофе для Долгополова - БезФормата - Новости

Обычно Курако, когда переходил работать на другой завод, брал с собой группу мастеров и даже горновых и подручных. Их слаженная работа позволяла сразу же поднять производительность труда. По некоторым соображениям приходилось привлекать и довольно бездарных, но безвредных иностранцев, что было сделано и на Енакиевском заводе. Здесь были оставлены два бельгийца — пьянчужка Волк и добросовестный человек преклонного возраста — Ломберт.

К сожалению, Михаил Константинович взял себе в помощники Толли. Между тем на Юзовке меня назначили помощником начальника доменного цеха — заведующим производством. Начальником был англичанин Жорж Флод. Работа в цехе в первое время, как и раньше, шла с хорошими производственными показателями.

Но влияние англичан — начальника цеха Флода, главного металлурга Ричардса и особенно мастера доменных печей Франка Кресвела — сказывалось весьма отрицательно.

Кофе для Долгополова

Желая показать свое умение работать и управлять доменными печами, они больше мешали, чем работали. Кресвел в Юзовку приехал из Мексики, где работал на каких-то печах, выплавлявших, по его словам, серебро. Надо полагать, то были ватержакеты, проплавлявшие медные руды с большим содержанием серебра.

Работа на доменных печах Юзовского завода ему была мало знакома. Приходилось принимать меры к так называемой продувке. С этой операцией мы успешно справлялись. Когда генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев посетил Болгарию, советский посол поручил Владимиру Михайловичу сопровождать именитого гостя на церемонии возложения венков к памятнику деятелю болгарского и международного коммунистического движения Георгию Димитрову.

От болгарской стороны тоже был только один представитель, и диалог втроём вёлся минут сорок. В девяностые Владимир Долгополов работал заместителем начальника управления капитального строительства ММК, главным инженером Агрокомплекса ММК, заместителем начальника цеха стеновых панелей. Под его руководством произведена реконструкция горнов агломашин - установлены горны с подвесными сводами, произведена замена устаревших маятниковых питателей вибропитателями, что решило проблему прогорания сводов горнов и остановок для ремонтов, введена автоматическая дозировка шихты, что исключило ручной труд, повысило качества агломерата.

Владимир Михайлович руководил разработкой и внедрением комплекса мероприятий по усреднению железорудного сырья, улучшению качества подготовки аглошихты к спеканию, что значительно улучшило качество агломерата и, как следствие, работу доменных печей. Во второй половине восьмидесятых - самое горячее в новейшей истории время - Владимира Михайловича избрали депутатом областного совета трудящихся и даже выдвигали в кандидаты Верховного совета, но сложное положение в промышленности требовало неотрывной работы для ММК, и от выдвижения пришлось отказаться.

К его счастью, баронесса отказалась. Вместе с тем испытываемое им стеснение отчасти рассеялось. Вдруг показалось, что он уже давно знаком с баронессой.

Столичный режиссер раздает беженцам гонорары, полученные за фильмы

Словно первый этап знакомства в подобных случаях, оставаясь скрытым, заканчивается еще до того, как оно произошло. Вы никогда не испытывали ничего подобного? Например, вы знакомитесь с каким-то человеком и сразу же ощущаете потребность отомстить ему за что-то или, наоборот, вдруг преисполняетесь благодарности к впервые в жизни увиденному чужаку. Странно, не правда ли? В словах Гордвайля, скорее даже не в содержании их, а в тоне, каким они произносились, дрожала нотка подавленной грусти, неприметно передающейся собеседнику.

Совершенная серьезность его тона создавала ощущение прикосновения к самой сути вещей, приоткрывала их сокровенные свойства. А неведомая сила влекла Гордвайля дальше: Однако в том, что человеку, как вы говорите, нужно немного грусти для поддержания души, позвольте решительно усомниться. Как раз наоборот, человек больше нуждается хотя бы в толике радости. Единственно радость может поддержать.

Баронесса взглянула на часы-браслет и предложила немного прогуляться. Они расплатились и вышли. На улице Ульрих тотчас же распростился с.

Он, к его сожалению, очень устал, а с утра ему рано вставать. Они остались одни, и баронесса спросила, где он живет. Сама она обитает на другом берегу, в Веринге. Воздух был по-весеннему теплым. С темнеющего, усеянного звездами неба мягко струилась тихая свежесть. Опустевшие к этому часу улицы казались чисто выметенными. Город погружался в сон в желтоватом свете электричества.

Время от времени, со все большими перерывами, проносились трамваи, появление их было внезапным, как пробуждение от ночного кошмара. Далекий поезд дал длинный глухой гудок. В воображении на миг мелькнуло видение долгой езды сквозь беззвучную дышащую ночь, панорамы огромных чужих городов, населенных миллионами людей… Гордвайль, маленький и худой, шагал рядом с девушкой, которая была на голову выше. Они шли по Верингерштрассе. Временами Гордвайль бросал взгляд на свою спутницу. Стройна, красива, думал он, но нрав наверняка тяжелый.

Много боли может причинить любящему человеку. Гордвайль испытывал приятное воодушевление и одновременно пугающее беспокойство. От этой девушки исходила ощутимая неясная угроза. Такое душевное состояние было внове для Гордвайля и казалось ему странным, хотя он точно знал, что уже испытывал некогда, в раннем детстве, нечто подобное.

Воспоминания о каких-то событиях, связанных с похожим состоянием, бились, пытаясь прорезаться в его памяти; казалось, еще чуть-чуть и он сможет прикоснуться к ним, но в тот же миг они снова погружались в глубины его души, словно рыба, на мгновение выскакивающая из воды и снова исчезающая в глубине, прежде чем успеваешь ее разглядеть.

Он снял шляпу — обнажилась растрепанная пышная шевелюра и выпуклый белый лоб. Тогда я страшно боялся. В темноте можно было затаиться, чувствовать себя спрятанным и полностью защищенным… До сих пор я больше люблю темные, безлунные ночи.

Смех ее прозвучал гулко, словно из пустой бочки, и немного обидел Гордвайля. На углу переулка две проститутки прохаживались в ожидании, туда-обратно, покачивая сумочками и впиваясь глазами в каждого одинокого мужчину. Баронесса бросила на них украдкой оценивающий взгляд, сделав неопределенное движение рукой. Когда они немного удалились, она сказала с внезапным порывом: Не могу себе представить, как мужчины могут вступать с ними в какие-либо отношения.

Такие мужчины несомненно ущербны в чем-то… Странная ненависть, подумал Гордвайль, но ничего не сказал. Тем временем они оказались около здания Народной оперы, запертого и безмолвного. Отсюда было уже совсем недалеко до жилища баронессы. Они замедлили шаг, идя посреди улицы. Внезапно из уст Гордвайля вырвалось, к величайшему его изумлению: Она остановилась и посмотрела на него сверху вниз, как на ребенка, сказавшего что-то умное.

Провела рукой по его взъерошенной шевелюре: Жаркая волна поднялась в груди Гордвайля. Шляпа выскользнула у него из руки и упала на мостовую. Он наклонился, чтобы поднять ее, и так, склонившись, поймал руку девушки и со страстью поцеловал. Сигнал клаксона проехавшей машины сорвал их с места и бросил на тротуар. От неожиданности происходящего чувства Гордвайля совершенно смешались. Он был готов пуститься в пляс посреди улицы. Условились о встрече на следующий вечер, в другом кафе, и расстались.

Когда изнутри послышались шаркающие шаги привратника и скрежет ключей, баронесса наклонилась к Гордвайлю, быстро поцеловала его в губы и исчезла в черном провале парадного.

Гордвайль замер на месте, как оглушенный. Все это казалось ему нереальным. Губы его жгло огнем, словно они были открытой раной, разум же был совершенно заторможен. Даже для тени мысли в нем не оставалось места. Сердце билось как молот, удары его отдавались в руки, ноги, голову, оно будто сорвалось с места. Мгновение назад произошло нечто чудесное, невообразимое, но это случилось не с ним, а с кем-то другим, существующим помимо.

Гордвайль стоял, замерев, с лицом, обращенным к запертым воротам, все его существо стремилось туда, внутрь дома, где скрылась баронесса. Ему мнились ее шаги по ступеням. Некоторое время он прислушивался, звук шагов не исчезал. Он поднял глаза и, казалось, увидел свет, загоревшийся в одном из окон второго этажа. Да, наверняка это окно ее комнаты… Наконец он сдвинулся с места. Но, сделав несколько шагов, остановился. Взглянул прямо перед собой, в другой конец улицы, будто искал там чего-то.

Не отдавая себе в том отчета, прочел название улицы на прилепившейся на углу табличке, освещенной светом ближнего фонаря; прочел раз, другой, третий, ничего не понимая. Напротив, прислонившись спиной к стене, стоял человек. Гордвайль медленно пошел, слегка пошатываясь, и каким-то образом оказался на Нуссдорферштрассе. Ведь на табличке ясно было написано!

А она [2]она живет по Шулгассе, номер Баронесса Tea фон Такко, Шулгассе, Не одиннадцать, не тринадцать, а именно двенадцать… Шесть и шесть, пять и семь, восемь и четыре — всегда двенадцать!. Отныне начинается новая страница его жизни, он чувствует. Сегодняшний вечер — веха на его пути. Тысяча пятьсот верст досюда. В нем проснулось страстное желание совершить что-нибудь, пойти в какое-нибудь незнакомое ему место, вступать с людьми в споры, переубеждать их, доказывать им, что мир прекрасен и упорядочен, что нет в нем ни изъяна, ни порчи, что нужно радоваться до последнего вздоха, радоваться и благодарить за каждый глоток воздуха, за огромный, безмерный дар, которого человек, получивший его, совсем недостоин.

Ему хотелось поделиться с кем-нибудь бурлящей радостью жизни, переполнявшей в этот миг все его существо. Гордвайль поискал сигарету в карманах одежды, но ничего не выудил. Хитрый народец — эти сигареты, улыбнулся он про себя, сколько раз уже они играли с ним в прятки. Зато в кармане пиджака он обнаружил шиллинг, о существовании которого забыл напрочь.

Зашел в маленькую пивную на Верингерштрассе и купил у официанта пять сигарет. Вдруг обнаружилось, что горло у него пересохло от жажды, словно раскаленный котел, и потому табачный дым показался ему особенно горек. Тогда он заказал кружку пива и присел к столику.

В этот поздний час пивная была почти пуста, в ней было всего несколько посетителей. За столом сбоку от Гордвайля расположились мужчина и женщина, оба с сероватыми заплечными сумками на спине, которые они не сняли даже.

Они поочередно пили из одного стакана, пили молча, сохраняя серьезный и мрачный вид. Совместная жизнь утомила их, решил Гордвайль, им даже не о чем больше говорить друг с другом.

За столом Гордвайля, в самом центре небольшого зала, сидело двое мужчин, каждый сам по себе, перед каждым стояла гигантская кружка с пивом. Один из них, напротив Гордвайля, словно окаменел, склонившись над кружкой и устремив в нее взгляд.

Он мельком посмотрел на Гордвайля, когда тот садился, и тотчас снова уставился в кружку, как будто в ней являлось ему некое чудесное зрелище. Редко, с большими перерывами, он яростно делал большой глоток и снова опускал голову, не вытирая пены со стоящих торчком пышных усов.

В нем проснулось желание заговорить с этим чужим человеком, обнадежить его, дать ему высказать все, что лежит на сердце. Гордвайлю снова захотелось, чтобы его сосед по столу очнулся, разгневался, встал и обругал бы его площадно, как ругается простонародье. Он был готов заплатить за то хорошее, что выпало ему сегодня и чего, конечно же, он не был достоин.

Подняв кружку, он опустил ее на стол с нарочитым грохотом. Человек напротив не шелохнулся. Часы с боем на противоположной стене отцедили еще несколько минут.

Было сорок минут пополуночи. Двое с заплечными сумками поднялись с места и ушли. Гордвайль допил свое пиво и тоже собрался уходить. И тут человек напротив него вдруг произнес равнодушным и слегка охрипшим голосом, не поднимая головы: Да-а, я так сразу и подумал.

Такие вещи я распознаю с первого взгляда. Помолчал немного и продолжил: Женщины, пока не уверены в вас, добры и покладисты, веревки из них можно вить.

Но стоит надеть им обручальное кольцо — конец! Бьют копытом, брыкаются — и тут уж никакого сладу с ними. Таков природный закон, молодой человек! Тут ни разумом не поможешь, ни чем другим. Разве я не прав?! Нет, говорю я вам! Он отхлебнул из кружки и повторил для большей убедительности: Ведь не скажешь, что я уродлив. А и скажешь — никто не поверит! И смотрите, как получилось. Первая моя, покойная Фрицл, была еще туда-сюда.

Это я, пожалуй, вел себя с ней по-свински. Как на духу скажу, большой свиньей я. Но и она, Фрицл, тоже та еще была святоша, можете мне поверить. К ней двое ходили — герр Менцель, железнодорожник, и слесарь Польди, два любовника — это.

По чести говоря. А когда я вернулся в восемнадцатом году с итальянской кампании, она уже умерла. Доброй души была женщина, Фрицл, но рвань порядочная. Тут уж ничего не скажешь! Ну да будет земля ей пухом! Женился я, стало быть, на Густл. Может, выпьете еще кружечку, господин доктор? Нет, вы просто обязаны выпить! Шурл, еще кружку господину доктору! Итак, значит, теперь — Густл. Теперь ты имеешь дело со мной, ясно? Я в таких вещах дока!. С этого дня мужчины для тебя не существуют — баста! Потому что где один, там и два, и три, и пять — и конца-края не видно!

Так что кончай с этим! И что вы думаете, господин доктор? Быть мне последней падалью, если это помогло! Гордвайль уже чувствовал усталость. Ему предстоял еще неблизкий путь домой. Однако собеседник почему-то заинтересовал.

А тот продолжал, глядя теперь прямо в лицо Гордвайлю темными разбегающимися глазами: Френцля Гейдельбергера на мякине не проведешь! Вот я и говорю, вы ведь понимаете: Парой оплеух здесь делу не поможешь!

А уж если Френцль Гейдельбергер поставил свою печать, месяц и десять дней будет помнить, можете мне поверить! Но скандалить на людях — это нет! Френцль Гейдельбергер в газеты не попадет, чтобы это было ясно! Человек не свинья, и во всем должен быть порядок! Все посетители тем временем уже покинули заведение. Появился официант с метлой и принялся ставить стулья на столы ножками кверху.

Обычная после закрытия пустынная тишина медленно воцарялась в зале. На улице он сказал: Я вас несколько раз там. Нет, Гордвайль только иногда заходил туда к сапожнику Врубичеку. Но вы ведь студент, господин доктор? Я сразу это понял. У меня на такие вещи глаз наметанный. Ну, я вижу, вы торопитесь — за честь мне было поговорить с вами, господин доктор! Большое удовольствие мне доставили. Люблю побеседовать с умным человеком. Будете у Врубичека, заскакивайте ко мне наверх. Френцль Гейдельбергер, считайте, вам как брат!

Гордвайль повернул в сторону Шоттентора. Прошедший день казался длинным, как целая неделя. Однако сквозь свинцовую усталость пробивалась огромная радость. Хотя из-за усталости и выпитого пива все его чувства сейчас притупились и Гордвайль не осмеливался прокручивать в памяти детали осчастливившего его события.

Придя домой уже после двух ночи, он рухнул на кровать словно убитый и мгновенно заснул. И сразу теплая волна приятных ощущений захлестнула. Он выспался и чувствовал себя бодрым и полным энергии. Ульриха уже не было в комнате. Из окна сочился пасмурный, мутный день, что, однако, нисколько не могло хоть как-то испортить Гордвайлю настроение. Он с наслаждением вспоминал вчерашнее событие во всех подробностях, и баронесса Tea фон Такко вставала перед ним во весь рост, стройная, с золотистыми волосами, даже красивая в своем темно-синем шерстяном пальто.

В руках у нее были библиотечные книги в черных переплетах, и в излучаемом ею свете все приобретало особую важность. Всякая вещь теперь требовала определения своей сущности и предназначения. Жизнь перестала быть выхолощенной и пробирающейся в потемках неизвестно куда, какой казалась до сих пор. Отныне она обрела четкие и ясные контуры, ей был поставлен близкий и видимый предел. Гордвайлю сделалось вдруг очевидно, что, каким бы нелегким и извилистым ни был его долгий путь, кем-то было предначертано привести его прямо.

Гордвайль поднялся и стал бриться, делая это сосредоточенно и с видимым удовольствием. Неожиданно он приобрел особую ценность в собственных глазах, а это требовало большей заботы и осторожности в обращении с самим. Можно сказать, что в этот миг он испытал к себе трепетное чувство уважения. Черты его лица вовсе не казались ему сейчас безобразными; в самом деле, у него красивое лицо: А невысокий рост не такой уж и великий недостаток! С веником в руках в комнату вошла, по своему обыкновению не постучав, фрау Фишер, старая и глуховатая квартирная хозяйка.

Гордвайль не замечал ее присутствия, пока она не оказалась совсем. Прислонив веник к стене, она стала протирать влажной тряпкой пыль на шкафу, на спинках стульев и кровати — исключительно в доступных взгляду местах. Спустя минуту она снова оказалась рядом с Гордвайлем: А вам все это не противно, господин Гордвайль?! Он улыбнулся, ничего не ответив. Лежишь, слушаешь, как бьют часы, три часа, четыре. Мне ведь 25 июля семьдесят один год стукнет. Семьдесят один, ни больше, ни меньше!

А вы бы мне сколько дали? Гордвайль утвердительно кивнул, чтобы сделать ей приятно. Видите ли, господин Гордвайль, я по ночам часто о вас думаю, п-сс!

Вы-то, небось, меня и в мыслях не держите? Где уж… Ну да, я… старая женщина и вдова… Вот уже десять лет как вдова, десять лет уже, как умер мой второй дорогой муж.

И, помолчав с минуту, добавила: Эх, мерзко и постыло человеку, когда он один! С тех пор как умер второй мой дорогой муж, туговата я на ухо! Через два года закончится его ученье. Гордвайль пошел умываться, старуха же, устало шаркая ногами, направилась застилать постели.

Ее седые редкие волосы, собранные на затылке в растрепавшийся пучок, колебались при каждом движении, словно коротенький острый хвостик какого-то маленького зверька. Чуть погодя она снова подошла к Гордвайлю: Второй завтрак попал в нижний желудок, слава Богу! Это тяжело, как будто там мешок с камнями! Весь день у меня там болит, и тогда я уже больше ни куска не могу проглотить.

А сегодня я такой здоровой себя чувствую, словно прямо молодая девушка. Все это Гордвайль уже знал наизусть. Сколько раз он уже слышал от старухи о двух ее желудках и обо всем прочем.

Но сегодня он испытывал к ней расположение и слушал старуху с удовольствием, как будто в первый. Тем временем Гордвайль закончил одеваться и вышел в кухню заварить себе чаю. Он решил остаться дома и поработать. Сейчас он горел желанием писать, чувствуя, что сегодня дело пойдет. Когда спустя какое-то время он вернулся с закопченным чайником в руках, комната была уже убрана и старуха собиралась уходить. Однако, увидев его, остановилась на полпути и, снова встав перед ним с веником и тряпкой, словно в сомнении сказала: Дорожает все, вы ведь и сами знаете, господин Гордвайль.

Но я ей сказала: Комната-то и вправду отличная. Вы же видите, господин Гордвайль! Я поговорю об этом с вашей дочерью. На этот раз старуха поняла мгновенно. Что Сидель, что я — все одно! Комната-то почти даром выходит, даже с пятью шиллингами! Где еще вы найдете такую красивую и большую комнату за сорок шиллингов!

Да еще на двоих! Это только потому, что вы такой порядочный человек! Он занял у старухи немного денег и спустился на улицу, чтобы купить сигарет и чего-нибудь поесть. После чего сел за работу. Поработав часа два, он поднялся, очень довольный.

До назначенной встречи оставалось еще шесть часов, писать он больше не мог и не знал, чем бы заполнить свободное время. Перепачкал руки в чернилах и пошел их вымыть.

Затем стал нарезать бумагу на короткие листы и сложил их в образцово ровную стопку, стараясь добиться того, чтобы ни один лист не торчал, а край стопки выглядел как обрез переплетенной книги. Все это заняло у него не более десяти минут. Да, вспомнил Гордвайль, надо бы навести порядок в старых рукописях. Сколько раз он уже собирался заняться этим, но все руки не доходили. Он достал из шкафа помятую и запыленную связку, завернутую в коричневую бумагу, и снял перевязывавшую ее тонкую бечевку.

Однако не успел он покопаться в бумагах и нескольких минут, как это занятие надоело ему, он снова перевязал рукописи и вернул пакет на место. Дома ли сейчас доктор Астель? Вообще-то, он не раз заставал его дома в этот час. А если его нет, он просто прогуляется. Гордвайль вышел и направился на Карлсгассе, минутах в пятидесяти пешего хода отсюда. День был прохладный и пасмурный, и Гордвайль пошел пешком.

Доктора Астеля он дома не застал. Однако нисколько этому не огорчился. Теперь он вернется домой, попробует еще немного поработать, глядишь, и день пройдет. Он пересек Опернринг и почему-то отклонился влево, к Херренгассе, вместо того чтобы пойти прямо, по Кернтнерштрассе, самым коротким путем.

Напротив Хофбурга он наткнулся на Лоти Боденхайм. Она явно обрадовалась встрече и пригласила Гордвайля проводить ее до дома, если у него есть свободное время. Ей нужно кое-что там взять, а потом они смогут немного погулять или зайти в кафе, как ему больше нравится. Еще она захватит зонтик, потому что сегодня обязательно будет дождь. Весенние дни всегда чреваты дождем. А особенно такой день, как сегодня, когда облака прямо нависли над головой.

А у нее ведь новая шляпка — он даже не заметил, некрасиво с его стороны! Он, Гордвайль, вообще не смотрит на. Наверняка даже не знает, какого цвета у нее глаза, ха-ха-ха! Ну, это случайно, совершенно случайно!

Ну, она очень рада! Его мнение для нее очень важно! Он ведь единственный из всех ее знакомых, кто понимает в женской одежде. Голубой ей всегда идет, светло-голубой. Она сегодня с утра встала слегка не в настроении, может быть, просто потому, что день пасмурный. Такие дни всегда портят ей настроение.

И вот ей пришло в голову купить новую шляпку. Теперь ей уже. Шляпка действительно ему нравится? Конечно, она немного опустит слева поля, если он говорит. Однако он более обычного рассеян сегодня, что это с ним? Нет-нет, она сразу обратила внимание. Тут не может быть ошибки.