Повернувшись к окну я наконец понял где видел этот знакомый пейзаж в белов

Book: Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень

Вот я и решилась, наконец, разместить здесь почти полную версию .. Конечно, мельком мы заглядывали в окна, и видели внутри домов, .. все это выглядело теперь совсем не так, как утром – пейзажи были отогреты и . Я поняла, почему Сергей предупредил о съестных припасах – если. Ну хорошо, - согласился Осипов, хотя Саблин понимал, что разубедить .. В Куйбышеве, к удовольствию Малиновкина, старушки наконец Паровозники мы, - повернулся он к Ершову. - Я - машинист, а это мой .. Из той комнаты, в которой она меня поселила, видел я вас вчера вечером через окно. Это. Это для Белова и его друзей существуют свобода, равенство и братство, завоеванные в тащили всякого рода съемочный инвентарь, стоял знакомый "линкольн", а за ним -- вечно .. В одном из углов переговорной, ближе к окну, стоял шкаф под красное дерево, за . Ну, ты понял, наконец, чего я хочу?.

Композиция могла быть сдетонирована нагревом до 40 тысяч градусов или ударом заряда на скорости 50 километров в секунду о твердую, лучше бронированную поверхность, поэтому их можно было безбоязненно бросать в огонь и даже жечь термитной смесью или фтороводородной атомарной горелкой.

Но стоило разрушить специальный активаторный участок монолитной псевдокристаллической решетки, вся конструкция моментально превращалась в бурно взаимодействующую гремучую смесь. Эндфилд написал программу для кухонного конфигуратора и изготовил несколько сотен килограмм этой взрывчатки. Как-то незаметно Капитан обзавелся компанией из числа молодых чиновников и родовитых прожигателей жизни.

Очень скоро о неаристократическом происхождении графа Концепольского вспоминали, лишь когда он выделывал особо головоломный маневр в гонках глайдеров над пустыней, да и то беззлобно, как факт. Да, собственно, так оно и. Скучающие бездельники носились на сверхзвуке в глубокой пустыне, стреляли из всех видов антикварного оружия, рубились копиями древних мечей, напивались так, что домой их везли слуги. Зато в закрытом элитном клубе, куда благодаря новым знакомым стал вхож Капитан, он спокойно мог общаться с чиновниками высших эшелонов власти.

Джек поражался, как за рюмочкой коньяка или сигарой решались вопросы жизни и смерти, богатства или нищеты целых планет.

Манеры Эндфилда, безукоризненный вкус, юмор и умение поддержать светскую беседу, щедрость и крупные проигрыши сделали его популярным. Некоторых он взял редким умением анализировать ситуацию на финансовом рынке. Официальные лица подкидывали ему закрытую информацию, а Капитан выдавал безошибочные прогнозы, которые чиновники использовали, чтобы через подставных лиц играть на бирже и делать инвестиции в частные проекты.

Отцы дочерей на выданье с удовольствием приглашали его вместе с прочими молодыми холостяками к себе на вечера с домашнем угощением и танцами. Джеку нравилось бывать в теплой семейной атмосфере, слушать заботливые увещевания мамушек по поводу его чрезмерных трат, кутежей и лихачества, чувствовать направленный на себя интерес барышень и молодых вдов, которые еще не успели снять траур по убитым у Сфероида мужьям, ощущать скрытое одобрение аристократами своих манер и финансовой состоятельности.

Разумеется, все знали о положении графа Концепольского, его проблемах и даже романтической и печальной истории любви к девушке, которая оказалась агентом Службы. Но все же с ним продолжали поддерживать знакомство, справедливо полагая, что рано или поздно неприятности у Джека прекратятся, а молодость возьмет свое, когда время залечит сердечную рану.

Эта жизнь имела свойство затягивать. На фоне светских маневров Капитана очень незаметно промелькнула его экспедиция на разрушенную станцию, в результате которой он, вскрыв тайник, разжился коллекцией древнего оружия, включая доисторические пороховые пистолеты в прекрасном состоянии.

Так же легко Джек воспринял обвал в развалинах, когда, несмотря на все расчеты и меры предосторожности, ветхие перекрытая обрушились почти до самого основания станции после серии направленных взрывов, когда он пытался расчистить путь в систему подземных коммуникаций станции. За этим последовало дело о самовольных раскопках, замятое Эндфилдом с поразительной легкостью.

Эндфилд легко и непринужденно раздарил часть своих трофеев, обставив это так, что ни один светский человек не смог бы упрекнуть его и тех, кому досталось древнее оружие немыслимой редкости, в корыстных мотивах.

Человек с безупречными манерами, богатый, не только формально, но и по сути аристократ. Вся эта возня СБ вокруг него раздражала патрициев: Пользуясь скрытой поддержкой, Капитан наглел: Подразделение наблюдения сделало вид, что ничего не случилось. Зато Джек наконец смог устраивать приемы у себя и вообще перестать жить с оглядкой на санкционированное внешнее наблюдение.

Его тактика продолжала давать плоды. Через 14 месяцев после начала дела, выяснив наконец, что Эндфилд мог купить все, что ему заблагорассудится, на законно заработанные им деньги, следователь перевел дознание в иную плоскость. Недостаток воды делал ее вполне сносной, без слякоти и грязи, лишь холод в помещениях и день, становившийся все короче, говорили о том, что скоро наступит долгая зима с ее морозом и ветром.

Эндфилд вылез из своего глайдера и направился в обшарпанный подъезд районной прокуратуры. Вспомнил, что в прошлый раз он схлестнулся с пятеркой каких-то развязных подростков, внаглую куривших в коридоре, плевавшихся и оравших. Случилась маленькая драка, если так можно назвать несколько ударов, которыми он расшвырял юнцов… Потом было задержание и приватный разговор с полицейским сержантом, в результате чего несколько купюр перекочевали из портмоне Эндфилда в карман кителя полицейского, а Джек забрал листы с первичным протоколом.

Под эти не слишком приятные воспоминания Капитан вышел из лифта в обшарпанный коридор, где витал запах курева, а стены украшали точки от затушенных сигарет, прошел к двери следователя, где на изрезанных и обшарпанных скамейках сидели старушки, пропитые мужики, неопределенного возраста тетки: В углу сидела непривычно тихая пара подростков из той самой шумной компании. А когда они, увидев Капитана, отошли в сторону, Джек по скованной деревянной походке понял, что полицейские буквально выполнили пожелание Эндфилда, чтобы их вздрючили.

Люди замолкли и отсели подальше от Капитана. Впервые за все время следствия Эндфилд чувствовал себя так комфортно в очереди. Излучаемая от людей ненависть и страх были не в счет. Джек подумал, что, видимо, он сошел с ума, что так долго терпел все это скотство, шум, эти разговоры, замечания, которые начали его бесить, и вообще сам факт, что его, боевого офицера, графа, состоятельного человека, владельца недвижимости, опустили до уровня нищих людишек пятого имущественного класса с их мелкими проблемками и обезьяньей психикой.

Следователь важно прохаживался по кабинету, бросая на Капитана исполненные важности взгляды. Дознаватель повернулся лицом к окну, изучая индустриальный пейзаж за окном, серые силуэты типовых стоэтажек, темные каньоны улиц, нагромождение дорожных плоскостей, пандусов и линий монорельса. Страх и ужас промелькнули в сознании человека, когда тот выписывал постановление о прекращении дела.

Загнанный в клетку ум просил о пощаде, умолял не губить, кричал о семье, которой плохо придется без кормильца. Узнал Эндфилд и о директиве начальства — выжать из подследственного все соки, довести до нервного срыва. Капитан заставил его пожать себе руку, нахамить шефу по телефону, отправить дело в архив и запутать входящие номера, что делало обнаружение информации весьма трудоемким занятием.

Впервые за много дней Джек почувствовал себя свободным. Напоследок он стер в записи некоторые шероховатости, которые СБ могла поставить ему в вину. Пусть воют сирены и спецназ грузится в свои глайдеры. Глава Совета Управителей, хозяин и властелин почти трех триллионов человек, появился неожиданно. Он возник из плотного тумана, который стлался над водой. Живой Бог любил дешевые эффекты, поэтому нарядился в белоснежную тогу с золотым орнаментом понизу, в руках был скипетр, а на голове кованый венок из червонного золота.

Рогнеда ждала его уже давно, от нечего делать ковыряя острыми носками сапог в прибрежном песке. В этом месте, созданном Управителями именно для таких встреч, никогда не показывалось солнце. Только туман, река, мокрая зелень вокруг, отдаленный шум водопада и белесый свет, падающий с низкого, сплошь затянутого облаками неба. Девушка выглядела очень эффектно и воинственно: Из-за спины торчала рукоять меча. На груди лежал золотой медальон с родовым гербом князей Громовых. Непроизвольно Живой Бог задержал взгляд.

Где крючки, за которые мы могли бы его зацепить и заставить выполнить задуманное? Ты что, собираешься тянуть все это, пока Эндфилд не умрет от старости в окружении безутешных внуков-правнуков?! Я могу поставить вопрос на Совете. И добьюсь, добьюсь, чтобы тебя поволокли крючьями! Он еще не готов.

Мои руки давно жжет сокровище, которым я не могу воспользоваться… Абсолютная власть, абсолютная мудрость… Это желанней, чем любая женщина, пусть даже такая, как. Каждый день я запускаю свои компы и смотрю в математические символы. Каждый день я выключаю их, понимая, что не в состоянии вывести из общего частное решение применительно к тому, что нужно. Если бы ты знала, как надоело обладать могучей, но тупой силой. Кто лучше него справится с этим? Эксперимент вступил в завершающую фазу, результат оказался отрицательным… Должны же мы были утилизировать… С паршивой овцы… Рогнеда судорожно вздохнула.

Но ты будешь наказана. Восстание флота на Деметре… Давно это. Те же действующие лица: Это по меньшей мере глупо. Умер он, умер давным-давно. То, что сделала ты, больше похоже на шарж, карикатуру. Несмотря на все примененные научные методы… Напоминаю тебе, что ты бралась выполнить одно дельце. Не получается головой, попробуй поработать другим местом. Откажешься — тут можно думать все что угодно: Казалось, расплывчатые образы сами обретают плоть формул, а математические знаки оживают волнами энергии и струями огня.

Закончив теоретическую часть, Джек принялся за конструирование. Он придал своему детищу форму трубки, подцепляемой к локтю скафандра на стандартные кронштейны для крепления дополнительного оборудования. В принципе можно было подвешивать его на ремнях к голой руке, не рискуя обжечься. Оружие имело приспособление, позволившее преодолеть недостаток старых систем джаггеров — фиксированную минимальную дистанцию поражения. В устройстве, разработанном Капитаном, она плавно регулировалась от пятидесяти сантиметров до десятка километров.

Кроме того, реактор-конвертер мог работать как М-излучатель, значительно превосходящий по мощности тяжелые солдатские бластеры. Капитан полюбовался чистыми, четкими линиями своего оружия на мониторе и принялся за то, что никогда не любил делать — составлению программ для конфигуратора. Закончив, он проделал то же самое для другого устройства — метателя рассекающих полевых дисков. Эндфилд не заметил, как просидел за работой до утра. Позевывая, он поднялся, посмотрел на мутный, красноватый глаз светила, вздохнул.

За ним не пришли. До каких пор с ним будут играть? Может, не дожидаясь группы захвата, податься в бега? Уж Служба позаботится, чтобы про него узнали, кто он такой… Капитан пошел упражняться. Он уже заканчивал, когда на его терминал пришло сообщение. Не переставая улыбаться, эсбэшник вытащил стандартный жетон: Ведь я простой убийца, насильник, драчун, спекулянт и шулер — по классификации дознавателя районной прокуратуры.

А ваш следователь застрелился после того, как выписал постановление о прекращении дела. Как вы думаете — почему? А другие в это время летали в Космос, зарабатывали деньги, спали с красивыми женщинами. Пообещав кормить мать-старушку и сына-оболтуса рябчиками до конца их дней? У вас есть записи аномального излучения, посмертные психограммы, снятые с бедняги?

А хоть бы они и появились? Разве есть в уголовном кодексе хоть один пункт, в котором запрещено желать человеку плохого? Джек покосился на влюбленную парочку и понял, что эсбэшник не шутит. Парень и девушка были в черных очках, в которых Капитан без труда узнал кроссполяризаторы для стрельбы. Стоило его отпустить, как все взлетело бы на воздух.

С тех пор техника ушла далеко. Всякая попытка изготовить оружие на любом конфигураторе будет тут же зафиксирована. Как бы не превратился ваш выключатель в гашетку пистолета, приставленного к вашему лбу. В наш век процессорного управления и всеобщих сетей несложно создать программы, активизирующиеся в соответствующих условиях.

Выход из строя управления реакторов и конфигураторов, разрушение банков данных, перенастройка компьютеров орбитальных крепостей и крейсеров на открытие огня по.

Ломать — не строить. Но неужели вы дойдете до такого варварства? Ведь вы боевой офицер, защитник. Не лучше ли оставить в покое? Мало ли в Галактике незакартографированных планет, пригодных для жизни. Честное слово, у меня не возникнет желания возвращаться.

Если серьезно, вы никогда не задумывались, почему так тщательно уничтожаются незаконные поселения? Есть опасность, что незаконные поселения перерастут в некую конфедерацию, уже изначально настроенную против Союза, и тогда военное столкновение — вопрос времени. Сферы влияния, спорные планеты, да мало ли… Надо ли вам объяснять, какие ужасы принесет новая война. Лейтенант нахмурился, попытался возразить и не смог. Человек весьма изобретательное животное.

Чего бы он только не придумал. По сути — это типичное средство войны между машинами. Неважно, управляемых электронным мозгом или живыми существами. Воюя с себе подобными, человек не будет изобретать суперГОПРы. Это будет оружие, поражающее живую начинку страшных на вид боевых механизмов. К примеру, это могла бы быть группа хорошо подготовленных десантников, способных точно телепортироваться.

Оказавшись на объекте, они станут жертвами внутреннего оружия корабля, автоматически активируемого и распознающего чужих. Не верили, что возможен корабль с внутренней гиперпространственной установкой. Что-нибудь придумают… На то он и человек, самое хитрое животное. На этом направлении возможен большой прогресс. Новое оружие будет превосходить все известные виды, все эти яды, газы, вирусы, СВЧ-мультигенераторы, пространственные модуляторы, башни энергоконтроля и прочую чепуху.

Вы не задумывались, как плохо вооружены стражи порядка? Какой у вас пистолет? А чем вооружены рядовые полицейские? Лазерами… Если дать им излучатели М-лучей, то это будет началом конца. При всех недостатках стандартных киловаттных лазеров, как-то: Разрушительная сила, заключенная в кассете депонирующих стержней М-бластера, вполне достаточна, чтобы разнести целый город.

Правда состоит в том, что предназначенное для боя в космосе оружие, даже маломощное ручное, совсем не годится на планете, если мы не хотим разнести ее в клочья. От М-излучателей отказались после случаев сильнейших взрывов. На воздух взлетали целые кварталы.

Бог с гражданскими, какая разница, но когда личный состав гибнет из-за того, что использует штатное оружие… Это плохо сказывается на эффективности действия охранных подразделений. Одеть же рядовых полицейских в скафандры высшей защиты вы не можете из-за того, что в кислородно-азотной атмосфере наводится разность потенциалов в десятки тысяч киловольт, смертельная для всего живого. Я не говорю об ударной волне, которая возникает при. Джаггернауты запрещены как негуманное оружие, хотя истинная причина — невозможность поразить человека в защитном скафандре, то есть опять же мы переносим космический опыт на планеты.

Пулевое оружие нуждается в частой перезарядке и вообще устарело, уже стыдно его использовать. Вот и получается, что приходится все сносить до основания атакой штурмовиков или, еще проще, взрывать планету целиком. Способное вести непрерывный огонь как излучатель, не нуждающееся в горах зарядов, как автоматы и пулеметы, способное поразить человека в стандартных защитных доспехах. В то же время оно не должно быть настолько мощным, чтобы его нельзя было доверить рядовому Васе, олуху по определению.

Расход энергии еще меньше, чем у М-излучателя, темп стрельбы до ста тысяч выстрелов в секунду, скорость убойных элементов — десятки километров в секунду, отдача практически отсутствует. Способно пробить легкую полевую броню, опасности взрыва никакой, потому что нет М-распада.

А как добиться устойчивого полета и точного попадания в цель? Тем более полевые образования неустойчивы без энергетической подпитки. Говорят ведь, что новое — это хорошо забытое старое… А насчет меча… Мелковато, господин лейтенант. Конструкции, не нуждающиеся в притоке энергии, легко сопрягаемые с вещественными элементами, легкие, прочные, вечные.

Компактные и надежные системы защиты, превосходящие все ныне существующие. Не пытаясь отыскивать дорогу, я ослабил поводья и предоставил Арапке выбор пути; она словно поняла мою мысль, и несмотря на лед, сразу пустилась рысью. Огонек мерцал у меня перед глазами. Он был так мал, что я ежеминутно боялся потерять его из виду, но не терял надежды и всеми мыслями, всеми чувствами стремился к.

Арапка бежала прямо на огонь, но когда казалось, что мы уже у цели, чуть левее зажегся другой, словно отделившийся от первого. И действительно, он совсем исчез, и все мои надежды угасли. В эти минуты я не стал упрекать судьбу, а занялся философскими размышлениями. Вот что такое счастье, подумал. Создаёшь себе в воображении какой-то идеал, преклоняешься перед ним, стремишься к нему приблизиться, и вдруг ничтожный пустяк срывает покров, и перед нами встает жестокая действительность.

Блуждающий огонек может служить эмблемой всей нашей жизни. Как далеко от осуществления, то, что мы называем счастьем, в чем видим радость Ведь только когда надежда украшает наши цели, они радуют нас, только иллюзия придает им очарование; разве не гоняется человек всю свою жизнь за блуждающими огнями, кои увлекают и притягивают его, сбивают с пути, а потом исчезают.

Нас манят слава, богатство, почести, сотнями путей мы стремимся достичь. Это желание гонит нас вперёд, подстегивает, ослепляет, и мы, как зачарованные, неустанно стремимся к цели. А когда цель достигнута, что нас ждет? Наполеон стремился к славе. Убийства, несправедливые войны, угнетение — вот средства, коими он надеялся ее достичь. Наконец, он вошел в Москву гордым победителем, казалось, он поднялся выше всех, завоевал весь мир.

Но я не завидую ему: Львов несметно богат, он швыряет деньги направо и налево, любые его прихоти мгновенно исполняются, но счастлив ли он? Если даже ему удалось заглушить свою совесть, не мучает ли его ревность?

Чего стоят все блага этого мира без надежды, ее единственного украшения? Наслаждение — ведь это облако, которое ловил Ясон, погнавшийся за нимфой. Чего стоит величие без кратковременных и летучих наслаждений, которые оно нам дает; чего стоит счастье, если мы ищем его не покое и чистой совести?. Не более, чем блуждающий огонек, сбивающий странника с пути.

Но мой огонек оказался не таков; за этими размышлениями я незаметно проехал с полверсты, предметы стали приобретать более четкие очертания, — да это же огни бивака, это моя деревня. Я пустил лошадь вскачь. Арапка проголодалась, я мечтал об отдыхе, и мы прискакали на место, я — благословлять провидение и радоваться чистой, уютной комнате, а она — хрустеть охапкой сена и, может быть, тоже по-своему благодарить провидение, ибо кто решится утверждать, что животные не обладают разумным инстинктом.

Сегодня наш батальон разбросали по разным деревням, я проехал 28 верст в санях и прибыл сюда еще засветло, так что можно было рисовать. Я уже давно задумал этот рисунок. Какой-нибудь глупец, перебирая наброски, возмутится, не найдя в них изображения крестьян, портретов, пейзажей. Вступив в Пруссию, я увидел крестьян таких, как на этом рисунке. С тех пор я больше не встречал. Так дело обстоит везде. Граница украшена селениями, представляющими обычаи и нравы страны в чистом виде, а немного подале в деревнях население уже смешанное, и только в городах снова обнаруживаешь характер нации.

Здесь в деревне говорят почти всюду по-польски, костюмы и нравы смешанные, и чисто немецких селений мы пока не встречали. Переход в 25 верст. Переход в 30 верст до Рацович, Главная квартира в Вилленберге. Я всё ещё в дурном настроении. Вчера нам оставалось пройти только две мили до Вилленберга, но Посников, не ознакомившись как следует с картой, плохо выбрал место сбора. Мы сделали несколько лишних вёрст, места отдыха были назначены неудобно, так что одни батальоны вошли в Вилленберг совершенно измученными, проделав более 20 верст без отдыха, а другие имели по три привала.

Во всех городах государя приветствуют возгласами радости. В Иоганесбурге, где он пробыл три дня, вывесили транспаранты, гвардия была в парадной форме, музыка играла не переставая, и пруссаки страшно гордились своими выдумками и сюрпризами, воображая, что государь от них в восхищении.

Даже самые маленькие деревушки украшены хвоей, так что мы нисколько не удивились ни очень изящной триумфальной арке, ни заполнившим улицы пруссакам, которые вышли нам навстречу, ни их офицерам, стоявшим под знаменем и отдававшим честь всем русским офицерам, проходившим мимо. Больше я ничего не увидел, так как махальный сообщил, что до нашей деревни еще 10 верст. Было уже около пяти часов. Ноги у меня промокли, я был слишком тепло одет, чтобы идти пешком, и слишком устал, чтобы медленно ехать вслед за полком; я дал лошади шпоры и проскакал за полчаса шесть верст до деревни, где стал Преображенский полк.

Терпение моё давно истощилось, а тут ему совсем пришел конец. Махальных нигде не было, никто не знал дороги, и мне пришлось скакать дальше почти наугад, руководствуясь лишь жестом какого-то солдата, ткнувшего пальцем в сторону, куда направился обоз третьего батальона, и словами какого-то крестьянина, что через полмили будет ещё деревня. Поверите ли, я не очень устал, проехав сорок верст, последние же четыре показались мне двадцатью. Куда ехать, я не.

Уже совсем стемнело, поднялся сильный ветер, и дорогу заволокло туманом; там, где я ожидал увидеть селение, показалось что-то вроде рощицы. Я решился ехать прямо по дороге до первой деревни, какая попадется, там переночевать, а наутро продолжать путь. Наконец, в этом лесу показался огонёк, я пустился к нему вскачь. По мере того, как я приближался, всё отчетливее различались предметы; вскоре я был в своей деревне и в своей постели.

Недавно я пожаловался, что слишком быстро утешаюсь; сегодня мне никак не удается утешиться, как я ни убеждаю себя, дурное настроение не проходит; вот доказательство того, что человек никогда не бывает доволен. Полку дали отдых, и часть его перевели в другие деревни. Я воспользовался этим перемещением, чтобы занять более просторную и удобную комнату. К чему упускать самые малые удовольствия, если они ничего не стоят, а окрашивают собой весь день. Вчера, позавчера и сегодня утром мне ничего не хотелось делать.

Три раза я принимался за рисунок и бросал его, начинал писать и закрывал тетрадь только потому, что я плохо уселся, что стол завален вещами. Теперь у меня свой стол, и все вещи разложены в порядке, свой уголок, что всегда так хорошо действует на меня, я весел и счастлив, и все занятия кажутся мне приятными.

Что ж, теперь, когда я удобно устроился и мои мысли пришли в некоторый порядок, пора, пожалуй, подумать о морали. Дамас много говорил мне о моем честолюбии.

Мы вместе отыскивали проявления этого чувства, искали средства сдерживать их, а оставшись один, я старался вспомнить случаи, когда оно особенно проявлялось, чтобы вызвать у себя отвращение к. А разве не честолюбие заставляет меня часто слишком много говорить? Если подобает стыдиться своих пороков, то мне надле- жит это делать вдвойне, потому что я знаю о них, я всегда обнаруживаю в своих поступках внушения честолюбия.

Так, например, я недавно писал здесь о тех общих беседах, которые возникают на марше между офицерами двух полков, о кружках, в которых отличаются остроумцы. Я рассказал о том случае, когда сам чуть не вступил в словесный поединок и только в самую последнюю минуту почувствовал нелепость этого и раскаялся в своем намерении. Когда генерал Потемкин принял командование нашим полком, переходы стали гораздо приятнее, похожими скорее на прогулки, погода была прекрасная, все меня веселило.

Генерал шел во главе полка в сопровождении целой толпы офицеров, среди которых был и. Я острил и шутил.

Генерал нередко вступал в беседу, весело отвечая. Я чувствовал, что слишком увлекаюсь, но столько уже повредившая мне привычка видеть у других меньше такта, чем у себя, заставила меня думать, что генерал может презирать меня за робость и неотесанность, но не станет упрекать за болтливость.

Уже назавтра все знали, что я чрезмерно говорлив; когда дошло это до меня, я получил полезный урок. Госпожа Ансельм [44] говаривала, что я слишком болтлив, но что на меня за это невозможно сердиться.

Может быть она говорила так потому, что я угождал ей, критикуя других и дурача ее соперниц. Трудно ожидать, чтобы другие люди были столь же снисходительны ко. К чему я тогда стремился? Хотел, конечно, вызвать восхищение своим остроумием и больше ни о чем не думал, не замечал, что меня находят болтливым, что я слишком раскрываюсь, слишком показываю свои мысли и настроения, так что не только разумная проницательность, но и простое злорадство легко обнаружит мои недостатки, которые остались бы незамеченными, если б я молчал.

Правда, не годится огорчаться, что люди знают о твоих недостатках, раз уже они есть у тебя; гораздо прискорбнее то, что они. Но ведь я хочу создать себе хорошую репутацию, я хотел польстить своему честолюбию, заставив других хорошо думать обо мне, а в результате прослыл болтуном и насмешником.

Нужно помнить, что я слишком молод, чтобы говорить в обществе; молчание — самое простое и самое приличное украшение молодого человека; следует размерять каждый шаг, рассчитывать каждое слово, особенно когда чувствуешь в себе склонность слишком увлекаться в беседе.

Если бы можно было заставить замолчать честолюбие, раз навсегда отказаться от пустого обманчивого желания блистать в обществе, тогда можно было бы без боязни высказывать то, что думаешь. Все споры были бы тогда разумными, и никто бы не боялся выказать случайно недостатки, кои могут повредить репутации.

Но всякий человек пристрастен, всякий готов пожертвовать всем минутному успеху, никто не может укрыться от коварной змеи, отравляющей и загрязняющей все наши поступки, от проклятого честолюбия, кое нередко отнимает всякое достоинство у наших добрых поступков; а следовательно, всякому приходится быть осторожным в речах и, прежде всего, как можно меньше говорить о.

Зачем вы мне рассказываете, Дорант, со всеми подробностями, как протекает ваш день, зачем все время, и часто вовсе не к месту, говорите о себе, все время возвращаетесь мыслью к самому себе?

Я с удовольствием рассматривал ваши рисунки, но с какой стати вы без конца изображаете в них себя самого, то справа, то слева, то пешком, то верхом; вы же не натурщик, чтобы принимать все новые позы.

Откуда эта привычка любоваться собой, вглядываться в свои поступки и находить в них пищу для тщеславия? Начиная это отступление, я обращался к Доранту, а кого же обозначить этим именем?

Я рылся в воображении, напрягал все силы памяти, чтобы отыскать натуру для моего Доранта, искал всюду, оглядывался вокруг, лишь бы оттянуть минуту признания, — ведь мне с самого начала следовало обратить взоры на себя. Тщеславие, честолюбие ослепило меня, и лишь с трудом истине удалось сбросить обман; потребовалась вся моя прямота, потребовалось призвать на помощь совесть, дабы признаться самому себе, что я бы вполне мог побороть недостаток, который обнаруживаю в себе и который мне так неприятен.

Соболезнование Князь Голицын скончался. Это сын особы [45]от коей я не видел ничего, кроме добра; это человек, который всегда был очень любезен ко мне, который честно служил, успешно занимался литературой, первый сбросил позорное ярмо недостойных пристрастий и искал наслаждение только в русских сочинениях. Он был любимым братом графини, этим все сказано, — братом женщины, которая может служить образцом всех прелестей, которую я люблю и обожаю, которую я почитаю, как родную мать [46].

Он умер, и мне следовало, конечно, написать соболезнующее письмо. Кому же было мне писать, как не младшим из его родных, и разве не ясно было заранее, о чем я напишу? Ведь я любил и уважал князя, я бы охотно согласился один терпеть тоску и горе, лишь бы спасти, от печали тех, кто мне так дорог. Едва я взял перо в руки, как почувствовал смущение, всегда охватывающее тех, кому приходится выражать соболезнование; я не мог собраться с мыслями, и чувства мои были немы.

Скорбь проходит со временем; письмо дойдет через месяц, когда боль утраты уже ослабеет, мое сочувствие будет неуместным; письмо прочтут, перечитают вслух перед всеми, оно вновь откроет источники слез, может быть уже закрывшиеся. Все эти соображения так смутили меня, что я с величайшим трудом сумел написать коротеньких три странички [47].

Но философ, мечтающий об осуществлении иллюзий, навряд ли знает, чем заменить мучительные для нас оковы. Человек сам сковал эти цепи, стремление к удовольствиям придало им тяжести, а он хочет уничтожить то соединение добра и зла, среди коего мы живем, хочет, чтобы воцарились радость я разумность, мечтает о полной свободе.

Главная квартира в Янове, полк в Рожере. Я думал, что пробуду какое-то время в Вилленберге, и составил было план своих занятий, но радости гораздо большие заменили сии привычные удовольствия. Сегодня утром мы вышли в поход.

Колонна направляется к Плоцку. Меня разбудили еще до семи часов. Завтра, как говорят, будет очень трудный переход. Но зато я получил письмо от матушки, одно это письмо может возместить самые большие неприятности. Может ли быть лучшее употребление искусства письма, чем облегчение обмена мнениями? Расстояние и огорчения уменьшаются, когда можно разговаривать на бумаге; одно маленькое письмо может дать величайшее счастье. Матушка прислала мне письма от г-жи Стурдза, и на минуту мне показалось, что я в Бессарабии, где находится мой друг [48].

Трудно передать, какое наслаждение доставляют мне письма. Я двадцать раз перечитал их, двадцать раз пожелал счастья этому прекрасному семейству и двадцать раз проливал слезы радости и благодарности. Завтра нас станет меньше. Мы с Вадковским отделимся от других; у меня будет больше возможности оставаться одному, я буду счастливее и довольнее.

Главная квартира в Млаве. Вчера мы сделали чуть не полсотни верст, но беда не в этом; самое скверное, что я проехал сорок с лишним из них в ужаснейшую погоду. Что такое переход к Вилленбергу по сравнению с этим?

Даже говорить не о. Была страшная метель, дул холодный пронизывающий ветер, давно уже стемнело, а мы шли и шли. Я все еще в дурном настроении; два таких марша подряд могут погубить целую армию. Сегодня, к счастью, велено отдыхать, и солдаты сумеют прийти в себя от усталости, а я высплюсь всласть и завтра с новыми силами примусь за то. После того, как мы в течение 10 месяцев встречаемся с крестьянами, внушая им страх, слыша речи, продиктованные робостью и унижением, и нигде не встречая сопротивления, неудивительно, что я проникся таким уважением к мельничихе, в доме которой мы стоим; ведь она решается отвечать отказом на неразумные требования.

Она живёт в достатке со своей большой семьёй, и дом и хозяйство у нее — полная чаша, но когда мы появились, она не бросилась подавать нам все, что было в доме, не выставила на стол всё сразу; её бережливость привела меня в восторг.

Она держит все ключи при себе, не отказывает нам ни в чём, но все даёт мерой; наши люди получили прекрасный обед, она дала нам белого хлеба, яблок, кофею и, хотя мы получили больше, чем обычно удается взять силой, ее хозяйство и порядок, царящий в нем, пострадали очень мало.

Эта славная женщина разговаривает с нами безбоязненно, возражает и даже читает нравоучения со спокойным достоинством, внушающим уважение. Мне легко дышится здесь; что может быть мучительней, чем знать, что все твои желания осуществляются в силу страха, который ты внушаешь, что каждый твой шаг заставляет кого-то трепетать, чем видеть вокруг себя угнетение и подобострастие. Офицеры в крестьянской избе. Квартиры корпуса в Вроблеве в 20 в[ерстах] от Мерича.

Дневка, квартира тесная, настроение скверное. Сегодня я должен быть в карауле при его величестве. Полк ушёл, я догоню его только в Плоцке, но на это я не жалуюсь. Гораздо приятнее совершать переход одному, воображению льстит мысль, что ты совсем свободен. Мысль о возможности заболеть улыбается мне гораздо меньше. Я кашляю уже несколько дней. Вчера вечером меня разбудили и без дальнейших объяснений приказали явиться на главную квартиру в Рожаны.

Саней не было, я долго искал ночью какой-нибудь экипаж и лишь через два часа нашел один, такой элегантный, что моя простуда увеличилась в нём втрое. Мог ли я предвидеть, что эта неприятная простуда доведёт меня до края могилы и что я со своим хваленым здоровьем покорюсь, как и прочие, жестокому велению судьбы, приговорившей всю армию к тому.

Когда мое дежурство закончилось, мне стало ещё хуже. Возвращался я в санях и не мог обедать в тот день, но вечером разговоры развлекли меня, и я не придал значения своему нездоровью.

Так продолжалось несколько дней. Прибыв в Плоцк, я почувствовал себя совершенно больным. Восьмого полки ушли, а я, лежавший почти без сознания, остался вместе с Кашкаровым. Через несколько дней я был при смерти. Кашкаров, не терявший сознания, ждал уже моей кончины, но счастливый кризис спас.

Теперь я поправляюсь, силы понемногу возвращаются ко мне, прекрасный аппетит оживляет мои парализованные члены, но я ещё не могу держаться на ногах, колени подгибаются, когда я пытаюсь сидеть, ноги безжизненно болтаются; целый день приходится лежать, и страшная скука меня одолевает.

У меня нет даже силы писать, и эти 15 строчек совершенно меня измучили. Увы, теперь я почувствовал всю справедливость этой поговорки; хотя силы понемногу возвращаются ко мне, день всё-таки кажется невыносимо длинным. Когда я прибыл в Плоцк, я еще держался на ногах. Мне указали ужасную квартиру. Чтобы прогнать болезнь, я поставил ноги в горячую воду и выпил стакан пунша — это меня совсем доконало.

Виллие, посланный его величеством, пришел в ужас как от моего состояния, так и от моего жилья. Мне было уже очень скверно. Крикливая хозяйка ежеминутно выводила меня из терпения.

Я решил занять квартиру Бирта, и так как полк должен был уже уходить, я туда перебрался. Никогда не забуду, что мне пришлось пережить в течение двух дней, пока Бирт еще оставался в Плоцке, устраивая госпитали. Непрерывный шум с утра до ночи, непрестанно входившие и выходившие люди, приказания, крики, ругань — от всего этого я совершенно потерял голову, так что, когда он уехал, я уже был без сознания, и Кашкаров удивляется, как мне удалось вернуться к жизни.

Воспаление в горле душило меня, я горел в жару и бередил без конца. Много раз мне виделось одно и то же и так врезалось в память, что уже придя в себя, я всё верил тем видениям и думал, что действительно стал адъютантом е[го] в[еличества]. Я так глубоко был убежден в этом, что когда Кашкаров, которому я в бреду рассказывал, что у меня шесть верховых лошадей и восемь упряжных, имение под Петербургом стоимостью в 80 тыс. Пока что хозяйка очень заботилась обо.

Она варила прекрасные бульоны, подавала мне лекарства и следила за поведением слуги, которого ко мне приставили. Мне дали солдата, который, напившись пьяным, что случалось с ним каждый день, проникался такой нежностью ко мне, что не отходил от моего ложа и засыпал на моей подушке или у меня в ногах.

Между тем мне становилось. Я уже мог разговаривать, отвечать, понимать то, что мне говорят. Хозяйка каждый день приходила беседовать со. Она вышла замуж за мужа своей сестры и растила двоих её детей вместе с двумя своими. Скоро я понял из ее речей, что это женщина лживая, болтливая, для которой нет больше удовольствия, как перемывать косточки своим родным и соседям, и которая никого не пожалеет, чтобы придать себе достоинства, которых у нее на самом деле.

Она невыразимо утомляла меня, комната была сырая, да к тому же в ней нуждались, так как надо было сыграть свадьбу племянницы хозяйки, которая уже давно была помолвлена; эта милая и кроткая девушка отвечала заботой и нежностью на грубость мачехи. Итак, мы с Кашкаровым решились перейти в нашу нынешнюю комнату, она меньше, но удобнее; правда, это не спасло меня от преследований хозяйки, которая приходит каждый день и просит меня вернуться она живет в том же домено всё-таки здесь мое выздоровление пойдет быстрее, воздух тут здоровее, я уже встаю с постели, уже могу сидеть за столом.

Когда я ещё был в Петербурге, я нередко забавлялся, марая бумагу, большей частью стихи получались не слишком безобразные, отвращения они не вызывали, а только усыпляли. Я едва связывал рифмы, почти не заботясь о смысле: Обычно я в конце концов смеялся над своими попытками сочинять стихи, но иногда чувствовал некоторое довольство.

Демон злоречия подзуживает тебя, Дорант, вспомни, как ты отличался перед судом тех, кто, ничего не делая сам, только критикует и осуждает. Бывало так, какое-нибудь событие поразило меня, и вот уже готовы стихи, еще четверть часа, и я подобрал к ним музыку, и занял, таким образом, минуты, которые иначе пропали бы в тоскливом бездействии.

Кто не вздыхал в своей жизни! Не страсть, не мечта о свадьбе, не проекты будущей жизни, не клятвы и уверения, а всего лишь одно словечко вдруг зажигает чувство, один взгляд усиливает чары, разлука раздувает огонь; дня три не видишь своего предмета, и вот — приносят письмецо; ты один, перед тобой лоскуток бумаги, перо в руке, тут же сочиняешь куплет или два, записываешь их как попало, мысли приходят одна за другой, и вот уже появился на свет новый романс.

Надо подобрать несколько аккордов в миноре, ведь минор утешает влюбленных. Подхожу к клавесину, беру один аккорд за другим, и вот уже я нашел выражение избытку страсти и занял эти свободные минутки, которые так часто мучили меня в Петербурге. Проходит немного времени, страсть улетучивается, и романс адресуется какой-нибудь другой красавице, какой-нибудь Хлое или Зелии, а то и вовсе забывается.

Все это бесконечно развлекало. Ну вот, через 11 дней минет год, как я иду к победе и, что касается меня лично, настолько успешно, что ничуть не приблизился к. Вот уже год, как я пытаюсь собирать лавры, но корзина моя пуста, и только березы да сосны утомляют зрение своим однообразием.

Эта бродячая жизнь, с виду такая разнообразная, а на самом деле такая одинаковая, как будто заполненная происшествиями, а на самом деле текущая вяло и однообразно, придала моим мыслям такое оживление, такое разнообразие и бодрость, что 20 раз, раз я пытался сочинить грустную элегию на подобранные рифмы, придумать стихи о черных или, — если того требовало созвучие, — голубых глазах, но увы, мне едва удавалось произвести на свет какое-нибудь жалкое четверостишие, продолжение которого я откладывал на завтра и которое так и оставалось неоконченным.

Сегодня вечером я потратил два часа, исчертил довольно большой лист бумаги, во всех уголках которого торчат по два, три и даже по четыре стиха, а связи между ними. День выздоравливающего Я придумал это заглавие еще позавчера; пусть сия глава послужит примером изменений, которые двое суток могут произвести в состоянии больного.

Я намеревался изобразить невыносимую тоску и скуку, одолевавшие меня, собирался рассказать, как уныло встречал начало каждого дня, когда лишь утренний кофе слегка развлекал. А что было делать дальше, с шести утра до двух? Мы немного беседовали, потом я ходил по комнате, брал несколько аккордов на клавесине, опять ложился. Лежать было невмочь, я поворачивался с боку на бок, посылал в кухню справиться об обеде, скучал и досадовал; наконец, наступил обед и час послеполуденного отдыха, — удовольствие для того, кому недоступны никакие другие наслаждения.

Затем партия в пикет, но очень скоро у меня устает спина, а ещё только четыре часа. Я томлюсь от скуки до девяти и укладываюсь, а ночью сплю плохо. Вот что я собирался описать. Но вчера, едва проснувшись, я почувствовал себя лучше и вместо того, чтобы взяться за перо, решил одеться как выздоравливающий, а не как умирающий. Часов в 11 я решился выйти на балкон первый раз на воздух — что это?

Драгуны царской гвардии в двух шагах от меня! Среди них мой кузен, неужели я с ним не увижусь? Я накинул шинель и, еле-еле волоча ноги, поднялся по лестнице, повидался с ним и вернулся к себе; это меня совсем не утомило, и в семь часов я пошел к нему обедать.

Потом Гурко нанес визит, мне, я оживился, день прошел чудесно, и вечером я не мог уже по совести жаловаться на тоску и писать главу, которую задумал накануне. Сегодня я чувствую себя еще. После хорошего завтрака и небольшой партии в пикет я оделся и вышел на улицу. Я прошел почти две версты, посмотрел наш госпиталь, повидался со своим лекарем и одним больным товарищем; пробило два часа, мой аппетит заговорил самым энергичным образом; вот я уже у.

После дневного отдыха я опять вышел на улицу и вернулся лишь в девять часов, проведя приятный вечер у Гурко. Не правда ли прекрасный день, не правда ли я совсем счастлив и поправился?

Честность не позволила мне солгать, и я счел своим долгом истолковать совсем по-другому прежде задуманное заглавие. Теперь я должен выразить благодарность врачу, который спас мне жизнь. Как изобразить его радость?. Но для этого потребуется особая глава. Благодарность Когда я заболел, ко мне пришел доктор Полляк крещеный еврейно только в первый день у меня были силы говорить с.

Потом целых десять дней я был на краю могилы, он лечил умирающего, скелет, а не пациента, который может говорить и ценить заботу о. Поправляясь, я совсем потерял память о том, что было, так что знал лишь первые дни своей болезни, и переход от смерти к жизни казался мне пробуждением от долгого сна.

Англия-Шотландия-Уэльс (рассказ о славном путешествии)

Нелегко больному подружиться с врачом, коего он видит по-настоящему впервые; я не успел, придя в себя, познакомиться по-настоящему с Полляком, как он сам захворал. Потом Кашкаров рассказал мне о ходе болезни; по мере того как я поправлялся, память возвращалась ко мне понемногу, а вчера я почувствовал себя таким счастливым, что живу, дышу свежим воздухом и могу благодарить небо за все блага, кои оно мне дарует, что ноги сами понесли меня к дому моего маленького доктора.

Представьте себе радость молодого человека, недавно начавшего практиковать в Плоцке, когда к нему приходят пешком два офицера в добром здоровье, а всего две недели тому назад один из них был приговорен к смерти. И все это при свидетелях, при его соперниках, и притом всего несколько дней тому назад у него уже побывали двое других офицеров, которые были так же тяжело больны, как я, а третий, которого Полляк нашел уже окоченевшим и вернул к жизни после апоплексического удара, лишившего его возможности наслаждаться напитками, собирался через три дня нанести лекарю визит, не менее приятный, чем.

Но какое же чувство овладело мною, когда я вошел к нему в дом, что заставило меня броситься в объятия молодого Полляка, почему я не выпускал его руки из своей в течение получаса? Если бы я пробыл и целый час, мне не надоело бы смотреть на него, расточать ему самые лестные похвалы и выражения благодарно- сти; мне хотелось еще и еще говорить с ним; неодолимые чары удерживали меня, ведь я видел перед собой своего спасителя, че- ловека, который вернул меня к жизни; всего меня охватило чувство благодарности, сие неповторимое чувство, которое одно может служить истинным вознаграждением неоплатных услуг.

Он глубже понял его душевный облик. Полное сочувствие семи повешенным, но никакого понимания, что это же убийцы, что они-то убили! Его страшно возмутила такая постановка проблемы, кстати, характерная для интеллигенции того времени.

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, более глубокая. Леонид Николаевич, несомненно, обладал способностью слышать иной мир.

Двум своим сыновьям от первого брака, Вадиму и Даниилу, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму — большой талант писателя-реалиста, Даниилу — эту способность слышания иного мира.

И ещё раз о Греции (путешествие навстречу мигрантам) • Форум Винского

Но у Даниила она была уже иной, откристаллизовавшейся и сознательной. И если Леонид Николаевич воспринимал темные миры, то Даниил слышал и светлые, и темные. Я думаю, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила.

Детскую Даниила я уже не застала, только из его рассказов знаю, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий — отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей.

На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. В школе Даню называли королем игр. Он в любую игру вкладывал все воображение, способность к полной самоотдаче. Вот еще одна чудесная шалость. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, потом ставшей советской школой. Она находилась в Мерзляковском переулке.

Как-то ребята страстно заспорили о том, сколько груза поднимут воздушные шарики, и решили это проверить. Сложив деньги, выданные родителями на завтраки, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку.

Спор-то шел всего-навсего о том, приподнимут шары песика или. Каково же было изумление ребят, их восторг и страх за бедное животное, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, задевая по дороге окна. Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, разбивая окно негодяя Латунского? Но знакомы они не. В крови Даниила не было такой смеси, как у. В его жилах текла русская, польская и украинская кровь. Бабушка, Евфросинья Варфоломеевна Шевченко, была дочкой Варфоломея — троюродного брата, свояка и побратима Тараса Шевченко, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей это по-русски Фрося.

А Велигорские — боковая ветвь графов Виельгорских, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Доктор Добров — врач потомственный. Хоронил его весь Тамбов. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Каждый раз, возвращаясь, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, но опять уходил и в конце концов там сгинул. В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, ж тя страстно любил историю и музыку, которую хорошо знал, прекрасно играл на рояле.

У очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла.

Таким было лицо доктора Доброва. Елизавету Михайловну, которую Даниил называл мамой, и другую его тетю — Екатерину Михайловну я застала уже старыми, очень добрыми женщинами. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, но объясняется это очень.

FAUST

Традиционными именами Добровых были Филипп и Александр. Когда первой родилась девочка, ее назвали Александрой — вдруг не будет мальчика! Но вслед за ней появился мальчик, получивший имя Александр, а девочка, Шурочка, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Шура с ее бурной молодостью и ее муж — интереснейший, но очень сложный человек, ради которого она оставила театральную карьеру, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила.

Саша Добров, брат Шурочки, получил архитектурное образование, но, переболев энцефалитом, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Он был красив, прошел через период наркомании, но вышел из него, хотя иногда пил. Он был очень хорошим, порядочным и добрым человеком. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, вторая жена, художница, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь.

Все они были представителями того, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, так любимых Даниилом. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Да, этот век дал нам удивительные цветы — великих поэтов и художников, но дурманящий запах неверности, расшатывания глубоких устоев, по-своему обаятельная, болезненно прекрасная недостоверность — все это тоже вплелось в трагедию революции, а платила за все это — Россия.

И — мистически — правильна, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Расшатывать устои нельзя, нельзя играть с отравой, а этого хватало в Серебряном веке. Этого тонкого, дурманного веяния не было в старших — ни в Добровых, ни в моих родителях.

Не было его и в Данииле. Он проходил своими темными тропами юности, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, чем творцы Серебряной измены. Летние этюды Зимой года умер Ленин. Но для нас, детей, это событие прошло совершенно незамеченным. Смутно помню, как наш класс таскали в Мавзолей, который сразу соорудили на Красной площади. Там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным.

Гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, в котором мы жили летом в и годах, Хотьково — зеленые луга, леса — было тем, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса. Каникулы тогда были длинными, и для беготни по лесу и по лугам, для купанья в речках времени было.

Помню, что я все лето, по-моему, хромала, потому что наступала то на осу, то на железную банку, а может, откуда-нибудь сваливалась.

Родители относились к этому спокойно, папа мазал ранки йодом и, видя, что безнадежно запрещать мне что-либо, просто очень рано научил правильно делать перевязки, промывать раны, вытаскивать занозы, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, и.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Это было довольно далеко от Хотьково, но, Господи, какая же была Воря! Кристально чистая, ключевая, холодная, окруженная дивными деревьями Я немного помню Хотьковский монастырь. В Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, и монахини подрабатывали тем, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок.

Мы их называли куклятами. Куколки, вероятно, были дешевые, нам их покупали сразу по несколько штук, и мы их очень любили.

Да я и все, кто жил в деревне. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, это неверное выражение. Просто, приезжая на дачу, на следующий, а то и в тот же день выходила на улицу, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, какие попадались, со словами: И мы дружили, целыми стадами бегали купаться С родителями мы ходили на Ворю, а с девчонками — купались в маленькой Паже. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание.

Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Они жили вместе в келье, где я бывала. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, совершенно особый запах деревянного лампадного масла, восковых свечей, вероятно, и ладана. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, две кровати.

На одной из них сидела, видимо, очень больная, старшая из монахинь. По-моему, это была матушка Маргарита. Вторая, более молодая и подвижная, за ней ухаживала. Я обычно садилась на скамеечку, поэтому, во-первых, келью помню как бы немножко снизу, а во-вторых, ясно вижу кота — значит, он ходил близко от моего лица. Почему я так это запомнила? Вероятно, это был первый год нашей жизни в Хотькове.

Меня очень волновала тогда идея греха, ада, посмертного воздаяния — все эти очень серьезные вещи. Я спросила об этом матушку Маргариту. Она мне спокойно сказала: Милая, милая старая монахиня даже не подозревала, что значили для меня эти слова, подо мной как бы разверзлась преисподняя, потому что я ведь никого не слушалась: И даже когда они не замечали этого непослушания, то я-то знала!

Это было одним из очень сильных переживаний. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. И последний взгляд на Хотьково: Троица, по шоссе гуляют жители окрестных деревень.

Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа — зеленых, розовых, алых, голубых, плавно двигаются по шоссе, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. У нас жила няня. Она была именно такой, какими няни должны. Она воспитывала мою двоюродную сестру, потом двоюродного брата — детей маминой сестры, возилась со мной, а следом растила моего брата Юру.

А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. И умерла она в их семье как родной человек. Няню звали Евдокия — няня Дуня Карасева. Она была из Новгородской губернии. Деревня ее называлась Березовский Рядок, это около Бологого. Когда-то у нее был жених, солдат. Его убили в первую мировую. И няня осталась старой девой. Няня в нашей семье имела полное право голоса.

Например, когда я захотела стать художником, больше всех против этого восставала она: У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну барыней. Для нее это было естественно. Маме не сиделось под Москвой — наверное, сказывалась цыганская кровь.

Осенью года мы втроем — папа, мама и я — поехали на юг. Брату Юре было 3 года. Папа считал, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, в тот самый Березовский Рядок. В то время поезд на юг, а мы ехали до Туапсе, шел пять суток. Я спала на верхней полке. Это сейчас с таких полок ничего не видно, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, и, лежа на животе на верхней полке, можно было прекрасно смотреть в окошко. Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, спавшую на верхней полке, за плечо и молча, чтобы не разбудить маму, показывает в окно.

На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Она была похожа на блистающий рыцарский меч — море! Сколько раз и каким разным я видела море потом: А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря.

И второй момент — также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: Мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. И вот мы поплыли. Дальше были ночь, шторм, качка. Кругом черным-черно, только грохочут волны с белыми верхушками. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Пристать корабль не мог, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, большие широкие лодки, в которые помещалось много народу.

Женщин швыряли в руки турецким гребцам, мужчины по очереди спускались по трапу. В эту очередь, конечно, встала и я, поскольку, начитавшись приключенческих романов, считала, что должна спускаться вместе с мужчинами. Из моего замысла ничего не вышло. Мужчинам я доходила до пояса, и матрос, увидев меня, взял на руки и бросил через борт, где меня подхватили другие сильные руки — турка-гребца.

Мама была уже в лодке. Никого не было, на пляже мы оказались совсем одни. Я уже хорошо плавала, научилась лет в шесть-семь. Мы с папой много гуляли. Позже, читая Александра Грина, я представляла именно таким гриновский городок, может быть, Зурбаган? Мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Но папа сразу меня оттуда увел, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено.

Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, что не умели хранить. Но и без этого мест для прогулок было достаточно. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, оставив красный след на щеке.

Но это все пустяки по сравнению с морем, с горами и очарованием этого городка. А потом был Звенигород, где мы жили, по-моему, лета три подряд. Хочу рассказать, как мы туда ехали.

Теперь ведь этого никто не знает. Переезжали на дачу так: На нее грузились все вещи, которые надо было взять с. Мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Среди всего этого хозяйства садилась няня, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. А мы в это время ехали поездом. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Пока мама, иногда папа, няня и все, кого нанимали, разгружали подводу, я уже пулей летела на улицу посмотреть, где есть девочки, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок.

Мы пели, гуляли по лесу, собирали грибы и ягоды, играли в городки. Это чудная игра, я ее очень люблю. Причем игра-то мужская, поэтому плохо играть невозможно. Того, кто плохо играл, просто больше не брали. И я лет в научилась одним ударом выбивать фигуру. А еще были спектакли. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, то другая площадка. Спектакли наши были плохими: А все было. Мы не давали себе труда учить пьесу, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках.

А когда попадали на сцену, то все, что мы репетировали, вылетало из головы. Но как-то мы все-таки играли, пели, танцевали, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Хорошо помню, как мы жили на соседнем с Городком холме, где мама сняла прекрасный дом. Храм интересовал нас мало, больше — откосы Городка, на которых росло много так называемой русской клубники.

Это очень вкусные ягоды, крупнее земляники и мельче клубники, зеленые с розовым бочком и очень душистые. Мы с мамой, Юрой и няней жили на даче постоянно, а папа приезжал в субботу на воскресенье. В доме были две комнаты и веранда, я плохо помню дом, потому что прибегала только спать, да обедать обязана была являться вовремя.

В субботу я, не умеющая медленно ходить, бросаю все свои занятия. Никто меня не заставляет, никто не спрашивает, пойду ли я встречать папу, это ясно и. И вот я бегу, как песик, с совершенно собачьим выражением, не дорогой, где извозчики, а поперек луга, к поезду. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, уже машет.

В руке у него торт. Я прыгаю безостановочно, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться.

Ни городков, ни приятелей, причем я даже не думаю, что чем-то поступилась. В том же доме жила очень тихая женщина. Были такие тихие женщины, старые дворянки, потерявшие всех и. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, вот как та женщина в Звенигороде. И я помню, как однажды она сказала маме: Было очень трудно его писать, мы много думали. А вот сейчас я увидала то, что должна была писать в сочинении. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, когда вы ждете Александра Петровича".

Свой отпуск папа, естественно, проводил в Звенигороде. И тут я уже была свободна, бегала везде, и на вечер меня тоже отпускали. Часами служили мне коровы. Стадо шло домой — я шла домой.

Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, где жили мои подружки. Так называлась часть Звенигорода, ни одного солдата там давным-давно не. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Мама и Юра к этому времени ложились спать, няня. А меня ждал стакан молока, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Сначала я приходила в десять, потом в пять минут одиннадцатого, в десять минут одиннадцатого.

Папа на это очень спокойно сказал: Всех мошек, которые нападали в стакан, ты пьешь с молоком. Он так и сделал. Я пришла — стакан открыт, в нем полно мошек. Еще бы опоздала, было бы. Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. И все следующие дни Я никогда не забуду этого: Я врываюсь — мошек еще нету! И нам обоим было весело; папа никогда не ругал. Там, в Звенигороде, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Он был очень высокий, симпатичный. Почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы — не помню.

Просто переступили через ручей и пошли в лес. В лесу он меня обнял за плечи, и так мы шли. Иногда останавливались и слушали, как шелестят листья. Дело было к осени. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, и в ней звук шуршащих листьев. Так вот мы походили по лесу, послушали листья и вернулись. А когда переступили через ручей, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу.

Зачем я рассказываю об этом случае? Больше ничего не. Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, начинающие желтеть деревья.

Кольцо нибелунгов Еще, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых.

Программа, по которой тогда учились, была такой, что мы, к примеру, совершенно не могли потом читать русскую классику. О Достоевском вообще не слышали. И, несмотря ни на что, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. То, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, мы смогли оценить, только став взрослыми. Они ужимали программу, чтобы оставались пустые уроки, на которых нам читали вслух. Биолог устраивал выездные экскурсии. Нам давали списки книг, и мы упоенно читали их под партами.

Тогда еще можно было достать книжки. Мне повезло, потому что у папы были друзья Бернштейны. Один математик, другой физиолог. У них была библиотека юношеской литературы, и я имела к ней полный доступ.

У Даниила книги просто были, потому что он на восемь лет старше меня, значит, в доме все еще сохранилось. Позже советская власть добралась и до. Потом произошло то, чего уже никто не помнит: Запретила их лично Крупская, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Сказки, с которыми мы росли, постигла печальная участь.

А потом постепенно запрещенным оказалось. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Начитанность позволяла, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, быстренько сдать то, что требовалось.

Историю мы не изучали. Вместо нее был такой предмет — обществоведение, точнее, перечисление революционных движений. История в нем представлялась так: Так и выглядела бы для нас история, если б мы не вырывали друг у друга из рук, зачитывая до дыр, книжки — от Вальтера Скотта до Соловьева, того, что писал исторические романы, Всеволода.

Вот так мы учились. Благодаря родителям, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, пусть сумбурной суммой знаний. Даниил тоже любил детство. И мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам.

Одна из них то, что я знаю, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Другая — когда с конца жизни всматриваешься в начало, то видишь, как основные черты, кирпичики в фундаменте личности закладывались. А третья причина — забавная.

У нас с Даниилом, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, какие-то вещи проходили параллельно, конечно, учитывая эту разницу.

Вот об этих, немного смешных вещах я и расскажу. Музыке тогда обучались все дети в так называемых интеллигентных семьях. Нас усаживали за рояль и учили играть. Со мной все было в порядке благодаря папе. Когда мне было, вероятно, лет пять, он посадил меня за рояль, подложив множество нотных папок, мы с ним играли в четыре руки. Это я и играла, а все остальное — папа. А я была безумно горда — мы с Дюканушкой так я звала папу играем в четыре руки! Со временем мы подошли к тому, что могли играть все, что хотели: Благодаря этому я жила в музыке.

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Его тоже усадили за рояль. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, сидевший в том же большом зале, где стоял рояль, несколько раз остановил его: Тогда Филиппу Александровичу это надоело, он ссадил мальчика с табуретки, сел за рояль и сказал: Он заиграл, увлекся, продолжал играть и играть.

Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: У рояля ноги, как у динозавра! Хорошо, что Добровы вовремя поняли, что не надо ребенка мучать. Музыкой он больше не занимался, а вот динозавров обожал.

Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Тоже, конечно, в разное время. Тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: Так мы ходили, иногда на детские утренники, но часто и на настоящие вечерние спектакли.

Сидели мы на галерке. А у меня — боязнь высоты, о чем никто тогда не подозревал. Уже из-за этого мне было скверно. Кроме того, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, что происходило на сцене. Поэтому дома я заявила, что в оперу я больше не пойду, мне там не понравилось. Папа выждал время и, когда мне было лет десять, поступил очень просто и умно. Он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь.

Кроме того, папа показывал мне, как написано в партитуре то, что происходит на сцене: И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, которую я особенно люблю. Его отправили в театр одного. И он пришел неожиданно рано. Разве спектакль уже кончился? Взрослым это показалось странным, и они принялись расспрашивать: Убили его и все тут, чего же еще? Для мальчика после того, как один герой убил другого, сюжет оперы был исчерпан.

Он просто повернулся и пошел домой, считая, что это конец. Я всей душой была в театре. При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, актриса, родственница Станиславского.

Мне было лет одиннадцать. Мы с увлечением репетировали пьесу, но нам ее запретили! Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, и, стало быть, не было настоящего классового подхода. Не разрешали тогда не только сказки, но и спектакли.

Я никогда не учила эти вещи, просто читала, как читают в детстве любимое: Костюмов мы не достали, играли в своих платьях, кто в. Меня долго потом поддразнивали. Длинноногая, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами.

У нас как будто отнимали имя. Больше не было уже человека, оставался только номер. Но Пушкин был у. И все, что было прекрасного на свете, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, но в одно время. Даниил любил кино, писал сценарии, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Звукового кино не. В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера.

Конечно, я обмирала на первой серии, где герой Зигфрид. Что может быть прекраснее для девочки? Кримгильда тоже была очень хороша.

Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы — моя несостоявшаяся мечта, у меня-то были хвостики на голове. Но Зигфрид — вот, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Даниил же был влюблен в Кримгильду. Он посмотрел вторую серию 70 раз!

Вот почему это интересно. Образ женщины, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, во многом стал основой женских образов у Даниила.